|
||
|
Третья рота › Мелочи жизни Фарбштейн ВадимТретья рота (Знай, Отчизна, что готово…)В санчасти уже готовились списки на партию больных, и я в них уже значился. До приказа остается меньше месяца. Жизнь идет своим чередом. Днем хожу в клуб, где наивный Сережа Самохвал обещает уволить нас через неделю после первой партии — в конце мая! Вечером возвращаюсь в роту, где еще более «наивный» Журавлевич грозится уволить в конце июня. А утром выхожу на спортгородок — чистить его от снега. Новый командир второго отделения Паша Торицын прибыл в роту с ушанами с КМБ. Он одного призыва с Цаем, Костылевым, Калининым, Давлятовым — позже нас на полгода. Он неплохой парень, но видимо в учебке ему привили вкус к «игре в войнушку». Второе отделение отправляется чистить спортгородок. Валера Клинин уже бредет через запорошенный плац в сторону хоздвора — за лопатами. — Калинин, вернись! Стать в строй,— окликает его Торицын. — Паша, да перестань. Шесть утра, офицеров нет, чего тут строевым ходить! — Калинин! Ко мне! Станьте в строй! — Паша, кончай рисоваться! Смешно! — Я не Паша, я — младший сержант Торицын,— отвечает тот. Полчаса спустя, на спортгородке Валера обсуждает этот инцидент с Джумахоном Давлятовым: —… а он мне говорит: «я не Паша, я младший сержант Торицын!» А? Он так сказал: «Я не Паша», да? – Джумахон отбросил лопату,— Ну, тогда я не Давлятов! *** Возвращаюсь к восточному календарю. Николай Николаевич Журавлевич — петух! Я давно это подозревал, но выяснилось — точно — он родился в год Петуха. И мой Вшивый Кот прищемил ему хвост — не смотря на крупные передвижения в дивизии и «завоёванное» кровью, потом и еще одним местом переходящее знамя, он остался в роте. С горя он ушел в марте в отпуск, чтобы вернуться в конце апреля — к увольнению «работников» — и помотать им нервы до последних дней. *** Эту весть Саня принес мне за пару дней: «Партия больных» увольняется седьмого апреля. Накануне указанного дня я еще работал в клубе. — Вадим, ты что завтра увольняешься? — спросил Самохвал. — Да! — Ну, ладно! Удачи тебе! — он был явно обескуражен. Хотел как лучше — в мае меня уволить, а я ухожу на полтора месяца раньше. Но ты уж извини, Сергей Витальевич, не останусь. Да и тебе же спокойнее, а то придет Журавлевич из отпуска, ты на мой дембель столько нервов убьешь — сам не рад будешь! У тебя они и без того расшатаны. Вон с грамотой помнишь, что вышло? Грамота эта, висящая в комнате истории части в клубе, награждала полковой ансамбль за первое место в Войсковом конкурсе художественной самодеятельности. И подписи: заместитель министра внутренних дел Чурбанов, Начальник внутренних войск Яковлев. — А грамота, ведь, преступниками подписана! — заметил замполит Узла связи Кучумов. Видимо такова традиция — все предшественники ныне действующего начальства оказываются за решеткой! Ежов, Берия, Чурбанов, Яковлев (Яковлев никогда не был преступником, никаких дел против него не возбуждалось, и вообще это один из значительнейших руководителей внутренних войск (18 лет), умнейший человек, человек с государственным мышлением. Такие в эпоху горбачёвщины не приходились ко двору, посему убирались; и Берия – оболганный государственный деятель, жертва победившего в политической борьбе Хрущёва. Прим. Корнея)… Кто следующий? «Люди делятся на тех, кто сидит и тех, кто их охраняет. Периодически они меняются местами». Может в этом и есть сермяжная правда жизни? Но шутливое замечание Кучумова бросило начальника клуба в пот. — Точно ведь! Давайте снимем ее! Копытцев! Срочно снимаем стекло, достаем грамоту! — Да бросьте Вы, Сергей Витальевич! Это же история части — ансамбль первое место занял, было ведь! — Перестань, это политическое дело! Эх, хороший ты парень, Серега, но… офицер! *** «Дембель неизбежен, как кризис империализма». С трех часов я стою в штабном коридоре среди горстки увольняющихся больных. На каждый скрип двери мы напрягаемся — не за нами ли? Нет, просто кончается рабочий день, все слоняются туда — сюда. Неужели все так просто закончится? После обеда я заглядывал в канцелярию. — Вячеслав Алиханович, автомат-то чистить? Богов оторвался от нард: — На кой он тебе нужен? Домой что ли повезешь? «Ну, и Слава Богу» Или точнее — ну, Слава Богов! Чистить автомат, которому послезавтра исполняется двадцать два года — пустая трата времени. Ага, вот из командирского кабинета выскочил Жук: — Строиться, «партия больных»! Выходит Борис Петрович. Выдает каждому документы, пожимает руку: — Спасибо за службу, солдат!… Спасибо за службу!…— Вдруг,— О! Спортсмен! Ты что, тоже больной? — Старые травмы, товарищ подполковник! — отвечаю. — А! Ну, давай, выздоравливай! — его могучая ладонь слегка пожимает мне руку, мягко, чтобы не раздавить. Время без десяти семь. Как раз закрываются вино-водочные магазины. Как раз в этот момент отходит последняя электричка на Тагил. Да Бог с ней, завтра еще будут, но зачем мы в штабе-то болтались с трех до семи? С неба падает первый весенний дождь. Я возвращаюсь в роту свободным! Душа ликует! Следующим утром я еду на ВИЗ. В раздевалке во Дворце спорта у нас с Сашей лежит гражданская одежда. Уложив ее в дипломат, я возвращаюсь в часть. В художке мы пьем чай с тортом — последний раз в этом составе! Переодевшись в гражданку, я покидаю часть. Я стою на трамвайной остановке, той самой, куда приезжала бабушка Миши Гаврюшева. Я смотрю на длинное желтое здание. На Желтый Дом. На окна второго этажа. Сколько раз я смотрел в них, как сейчас смотрят на меня ушаны? Скоро вы поймете ребята, что лучше журавль в небе, чем Журавлевич в роте. А я сейчас смотрю на эти окна уже с другой стороны! Мой трамвай. Неужели все? Нет. Там остались еще Саня, Илья Цай, Вовка Стельман… *** Сейчас, с высоты прошедшего времени, многое воспринимается со смехом — «все хорошо, что хорошо кончается!». Но было ли до смеху нам тогда, и до смеху ли нашим преемникам? Впрочем, жизнь есть жизнь, она полярна. Без холода нет тепла, без добра нет худа, без смеха — слез. В положении экватора — смех сквозь слезы! Я не мог молчать обо всем том, что кипело внутри. Нужно было что-нибудь сделать. Как сказал, прослужив в третьей роте полгода, бывший курсант Высшего военного училища МВД Андрей Казаков: — Встретить Журавлевича на гражданке, избить его и — знаешь что? — обосс…! Нет, мне нужно что-то другое — глобальнее. (Фу, да нет, не это. У вас что, фантазия не работает?). Я уж подумал написать письмо Начальнику политуправления внутренних войск генералу Осташеву. Но строчить доносы — слишком уж «по-журавлевически». Что мне оставалось? — я взял и написал эти строки. А вот Вова Стельман нашел другой вариант. Начальник особого отдела, покоренный его добросовестностью и исполнительностью, пообещал Володе уволить его в октябре. Едва уехала очередная комиссия, Стельман обратился к старшине, мол, замена готова, пора бы и до хаты. Старшина напомнил особисту. — Спасибо, Вова, за все! Завтра увольняешься! — сказал подполковник. — Тащ ктан,— заглянул Вовка в канцелярию,— я завтра увольняюсь. Разрешите парадку получить! Хы! — Кто это Вас увольняет, Стельман? — Старшина дивизии. — Уволить солдата может только командир роты, так что Вы, Стельман, уволитесь тридцать первого декабря в половине двенадцатого ночи! Сходите-ка в дивизию, скажите своему старшине, чтоб быстро-быстро бежал сюда! Вовка ушел в дивизию. Но не к старшине. А к начальнику особого отдела. — Ну, что, Володя, как дела? — осведомился тот. — Да вот, ротный парадку не дает. Сказал, что я уволюсь тридцать первого декабря… — Сходи-ка в роту, скажи командиру, чтоб быстро-быстро сюда бежал! — помрачнел особист. — Тащ ктан! — улыбающееся Вовкино лицо снова заглянуло в канцелярию.— Начальник особого отдела сказал, чтоб Вы быстро-быстро к нему бежали… Свое неизменное «Хы»! Вовка сказал уже в пустоту — капитан Журавлевич быстро-быстро бежал в штаб дивизии! Январь 1991 – декабрь 1994 гг. Третья рота › Мелочи жизни |
||
|
© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, |
||
